паровоз, вагоны дремотно вздрагивали, звякали тарелки буферов, и колеса начинали гулкий разговор.
Заря окрасила степь; я задремал. Продрогнув, пересел утром на бойкий товаро-пасса-жир, благополучно миновал Дебальцево,—здесь охрана
тоже хватала «зайцев», — сменил «конягу», опять потрю-хал на длиннющем товарняке. Эка погодка: хоть бы одно облачко! Хорошо жить па свете! Вон проплыл разъезд, дежурный, заросший, как дворняга, шустроглазая бабенка с ведром, босой хлопчик в драном соломенном бриле, похожем на решето, — и никто из них не знает, что перед ними на крыше вагона промелькнул будущий писатель, знаменитость. Лежит себе да поплевывает в степь, наблюдает жизнь. Ничто не ускользнет от его зоркого взгляда.
В середине третьего дня кондукторская бригада согнала меня на степном полустанке под Зверевом. Я очень досадовал. Отсюда совсем недалеко были Шахты— конечная станция моего пути. От станции верстах в шестидесяти за Доном лежали Семикаракоры и хутор, где служил брат; этот путь я оттопаю пешком, а то какой казак на быках подвезет.
По лавкам в крошечном вокзале дремало с полдюжины безработных. Я скучающе бродил по каменному, затравевшему перрону, время от времени поглядывая на далекий семафор: не вспыхнет ли желанный зеленый свет — знак идущего попутного поезда?
На западе, там, где недавно село солнце, багряными, золотистыми, малиновыми бликами играли пухлые, грудастые облака. С востока неслышно, словно мохнатый кот на мягких лапах, крались сумерки. Степь щедро несла запахи чабреца, краснобыла. За станцией, над десятком голых поселковых хат, которые сторожил колодезный журавель, лучилась, дрожала молочная звездочка.
Путь мне преградил коротконогий, крепко сбитый парень лет двадцати трех, в мятой, надетой набок кепке и каламянковых штанах, фасонисто выпущенных поверх растоптанных сапог.
— Слышь, — сказал он, плутовато ухмыляясь широким ртом. — Дело тут такое. Вон видишь две бабенки? Договорился я с ими.
У чахлого пристанционного садика с поломанным штакетником