утро я собрался к Ульяну Углонову в «гости». В одной из московских газет появилось сообщение, что он «шефствует» надо мной; я продолжал считать знаменитого писателя своим покровителем. Ведь я еще был и официально «прикреплен» к нему от издательства «Советская литература». Свое мнение о «Карапете» он туда ие сообщил: из этого я сделал вывод, что Углонов ко мне благоволит, надеется на мои скорые успехи.
Мне хотелось поделиться с ним своими творческими планами, а главное, расспросить, как ему понравился мой рассказ, не порекомендует ли он его куда в журнал? (В душе я надеялся, что он уже взял его к себе в «Новый мир». У Ульяна Мартыновича там решающий голос.) Имелось и еще одно щекотливое дело. Я совсем прожился, у меня даже не было денег на обратный проезд домой до станции Уваровка, и я хотел одолжить у него сотню: вот-вот получу остаток за книгу и отдам.
«Что для него сотня? — размышлял я по дороге.— Семечки. Да если бы я ходил к Углоновым обедать, то на больше бы съел».
Кстати, не мешало бы у них и пообедать.
Падал мокрый пухлявый мартовский снежок, под ногами чвакало коричневое месиво, но я уверенно ступал калошами. Теперь-то я смело могу пройти и в кабинет к Углонову и в столовую: ноги сухие, в новых валенках с калошами, да и костюм вполне писательский, хоть и для «неженатых». Вместо «семисезониого» пальтишка на плечах у меня лохматилась заношенная собачья полудошка, купленная по случаю, с вытертым до блеска швом верхней полы, очень теплая; в душе я ею гордился. Интересно, чем Углонов угостит? Наверно, у него перед первым блюдом водочка полагается, а то и коньячок, всевозможные разносолы на закуску. Не шамает же он всухую? Хорошо, что я не завтракал, живот пустой. Углонов, вероятно, расспросит, как я живу в деревне «на лоне природы», что пишу нового. Отвечу, что начал небольшую повесть «Дедово подворье», очень вдохновился. Красочно обрисую свою келью: мол, как у летописца Пимена. Или лучше Нестора назвать? Не подумал бы, что истории не знаю. Посмеемся.