облапить Анфису? Смущало то, что она гораздо старше меня.
— Совсем ты еще парнишоночек, — так же негромко и очень по-домашнему заговорила Анфиса. — Хочешь показать, что настоящий мужик, а совсем не умеешь ладить с нашей сестрой. Познал ли ты когда бабу? Небось всего и перепало, что поцелуй от девчонки с ленточкой?
В прошлом году на хуторе у брата я случайно сошелся с бойкой бездетной «разведенкой». На другой день я отказался выйти к ней в садок: «любовь» ничего не оставила во мне, кроме чувства острого стыда и разоча-
рования, хотя в этом я никому не признался. Осенью, вернувшись в Харьков, я, наоборот, похвастал другу, что «путался с бабой». Поэтому и Анфисе ответил тоном превосходства:
— Я и счет потерял вашей сестре.
Я грубовато обнял ее, притянул к себе, запрокинул голову. Женщина не стала вырываться и неожиданно тихонько засмеялась.
— И все-то врешь. Ну и дурачок. Ты радуйся, что такой, после спохватишься, да поздно будет.
Вся моя наигранная развязность пропала, я почувствовал прежнюю робость перед женщиной, отодвинулся.
— Ведь к нам ты с неохотой пошел, — спокойно, проницательно говорила Анфиса. — Не из тех ты парней, что за кажной юбкой охотятся. Видала я, как ты на перроне сидел, в книжку читал. И правильно делаешь, от таких, как мы, держись подале.
И, оправив кофту, она с невеселой усмешкой добавила:
— До «любви» ли тут, когда вторые сутки во рту и корочки не сосала.
Стыд, какой я редко испытывал, овладел мной: что такое голод, я хорошо знал.
— Обожди здесь. Сейчас вернусь.
Вскочив, я что было духу побежал к станционному поселку.
Неясные июньские звезды терялись в блеклой высоте, в длинной луже около колодца мерцали отблески все той же зари. Ни садочка у хат, ни загорожи, даже ни одной собаки: вот живут люди — будто проезжие. Я постучался в тускло освещенное каганцом окошко, попросил вышедшую хозяйку продать мне чего-нибудь съестного и заранее сунул ей в руку серебряные деньги.
Минут двадцать спустя я, счастливый, запыхавшийся, сидел на