еще днем прилип. Хорошо, что не отдал тебе: болела она, да, похоже, и сейчас неладно.
Спину мою обожгла дрожь отвращения: вот чего я избежал?! А женщина все проклинала «кобелей», отводила душу. Из-за терновника высунулся громадный багровый уголь: гребешок позднего месяца. Что-то зашуршало в кустарнике на склоне: может, еж вышел на охоту? Вот как прошла у меня эта ночь! Что ж, скоротаем ее в беседе. Жалко, что записать ничего нельзя, ну да я запомню.
Из балки поднялся Варфоломей, за ним Дашка: мы
совсем не слышали их шагов. Мятый картуз парня был победительно заломлен набекрень, пиджак он одним пальцем, вздев в петельку, держал за спиной, и загорелые толстые руки его дыбились мускулами.
— Натешились? — сказал он й повалился между мной и Анфисой. — Ты, Вихтор, теперь отлепись отседа, ступай вон к Дашке. С этой бабочкой я поближе обзнакомлюсь. — Он стал обнимать женщину, заламывать руки. — Айда в кустики.
Она оттолкнула парня:
— Передохни. Сгоришь.
— Ай я дед? Меня еще на пяток таких хватит.
Он затеял с Анфисой борьбу, придавил к земле. Она всячески изворачивалась, стараясь вырваться. Угрожающе предупредила:
— Укушу.
— Сучка, что ль?
— Хуже.
— Чего пристал к человеку? — сказал я Варфоломею. — Выбрал одну, и хватит с тебя.
Дашка устало, равнодушно причесывала красивые свалявшиеся волосы и не обращала внимания на своего любовника, на товарку. Не торопясь отряхнула подол юбки, выбрала репьяхи. Подмалеванное лицо ее, ясные несмущающиеся глаза хранили какое-то холодноватое высокомерие. Или мне так показалось в потемках?
— Гордилась бы, что с пей молодые парни играют,— сплюнув, проговорил Варфоломей и выпустил Анфису. Он повалился спиной на траву, раскинул короткие сильные ноги в разбитых сапогах, горласто, фаль* шиво запел:
Я мальчишка ой-ей-ей! Насчет девок продувной.
Анфиса поднялась, незаметно показала подружке газетный сверток с остатками пеклеванного хлеба, вяленого чебака, огурцами. Дашка молча, словно бы лениво, последовала за ней, и женщины