выбритую лысую голову, похожую па огромную малину, присыпанную сахарной пудрой.
— Да разве мы воспеваем жулье? —вырвалось у меня.
— Про кого ж вы пишете? — повернулся ко мне Прудаков.— Про ударников, что ли? Или про героев гражданской войны?
— И про ударников пишем, Дмитрий Пантелеич, — подхватил Медяков и вытряхнул из папки целую кипу пестрых листков, исписанных в рифму, растрепанных пятикопеечных тетрадок с рассказами. — Вот. Творчество новых талантов! Ребята из бывших уголовников становятся ударниками труда, в армии служат, грызут гранит науки. В Болшевской трудкоммуне тысячи таких. А в Люберецкой? Наши авторы ярко отображают свое воровское «вчера», но упор делают на трудовом «сегодня». Знаете, какой авторитет у нашего альманаха? О-го-го! Посмотрите, из лагеря какое письмо...
Толстые губы Прудакова брезгливо покривились.
— Может, ты мне еще от сосланных попов письмо покажешь? Иль от бывших князей Рюриков? Что вы, ребята, все за высосанную сиську цепляетесь? Нашли
авторитет: письмо лагерника! Это если бы тебе командарм Блюхер написал... академик Отто Шмидт. А то жулик какой-то. Отброс эпохи.
Здоровенной пухлой рукой он отодвинул рукописи, будто сметая их со стола.
— Короче, вот что. Кто хочет писать — становись в общий литературный строй. Есть талант — выдюжишь. Нету? Богадельню открывать для вас не будем. Вот. И давайте без разговорчиков.
После этого мы сидели тихо, как запечатанные в конверт. Может, Дима Пузатый и нас считал отбросами эпохи?
— На этом и закруглимся, — закончил Прудаков прием. — Пора вам, ребята, свежим социалистическим воздухом дышать, а не держать носы в затхлых отдушинах. Пишите на актуальные темы: про победу Октября, про заводы, про колхозы, про машинно-тракторные станции, вот вас и будут печатать. Ясно? Вашу ж альманахов-скую лавочку мы закрываем.
Из Оргкомитета мы вышли расслабленным шагом, будто отсидели ноги.
— Устроил нам Дима Пузатый творческую баню с веничком.
— Максим Горький открыл всем «бывшим» ворота