на оконцах, некрашеные табуретки. Мы любим друг друга: разве не вы-держим? Притом она видит, я стараюсь, делаю что могу.
И два часа спустя, сидя в качающемся вагоне, глядя на огнистое солнце, брызнувшее из-за лесного гребня, я по-прежнему только н думал о рукописях.
Помещалась «Советская литература» на Тверском бульваре, в солидном особняке, стоявшем в глубине
чистенького асфальтированного двора; за чугунной решеткой зеленели клены, липы, подстриженный кустарник. Явился сюда я ровно к одиннадцати часам, как было назначено, по лестнице поднимался, немножко робея. Чего это? Ведь приглашен. Автор. Слишком непривычная обстановка?
В приемной толклись посетители. По лицам мужчин я пытался определить, кто мой редактор. Все пожилые. Зря отложил трешку па бутылку! Я подошел к секретарше издательства — немолодой, с золотым медальоном на гибкой шее, украшенным зелеными камушками, поздоровался.
— Вовремя, вовремя, — приветливо сказала она.— Познакомьтесь: ваш редактор Эмма Ефимовна Болотина.
Вот эта дамочка, что сидит рядом у стола, мой редактор? Свят, свят! Будто кувалдой по голове. Мне вспомнился Харьков, первое посещение журнальчика «Друг детей», где я уборщицу принял за ответственное лицо.
«Значит, все-таки бабы руководят литературой, — в .полной растерянности подытожил я. — С такой, выльешь на «ты»! Будто ведро с водой надели на голову!»
Вероятно, Болотина прочитала в моих глазах все, что я переживал.
— Вы чем-то расстроены? Я вконец смутился:
— Почему? Просто поезд... боялся, опоздаю.
«Понимает ли эта баба что в искусстве? «Карапет» — про бывших беспризорников, девчонок-проституток. Они в разговоре такие аховые словечки отпускают!»
Болотина была в изящном голубом костюме, модельных туфлях и выглядела лишь немногим старше меня. Черные локоны обрамляли ее очень смуглое продолговатое лицо с черными, пристальными, как у многих евреек, глазами, полные, искусно подкрашенные губы блестели помадой, от нее сильно пахло духами. Рядом с ней я выглядел