мне дежурный. — Чтобы я тебя не видал больше в Славянском. — И совсем тихо закончил: — Выматывайся.
Я сразу обрел слух, не стал переспрашивать и, подхватив свою справку, чеховский томик, печатку мыла, поспешил покинуть гостеприимное отделение милиции.
Даже морду не набили. Удивительно! Транспортная охрана куда меньше деликатничала и «перевоспитывать» начинала с ходу, волоча с поезда.
Час спустя у семафора я вскочил на пустую площадку товарняка и двинулся дальше на юг. Огоньки Славянска лукаво подмигнули мне в последний раз: «Что, Витька, сдрейфил? Гляди, сопляк, этак недолго и за решетку попасть. С прошлым ухарством пора кончать» — и растаяли в ночной тьме. Соглашаясь, я сплюнул на шпалы. В конце ноября мне должно было стукнуть двадцать; в такие годы люди давно стоят на собственных ногах, а я?
Поступлю на хуторе сторожить хлебные амбары. Сторожил же Максим Горький пакгаузы на станции Добрин-ка? Ночью — в руках колотушка, днем — перо. А то устроюсь библиотекарем. Вот уж где начитаюсь!
И я отдался любимым, никогда не надоедавшим думам о книгах, литературе. В голове теснились образы героев-босяков, которых я собирался описать в будущих рассказах. Я видел их так ярко, словно они сидели рядом со мной на ступеньках вагона, в моих ушах звучали их слова. Кому из начинающих писателей не знакомо это сладостное ощущение творческих исканий, мечты? С тех пор как я целиком посвятил себя колдовству над листом чистой бумаги, я совершенно забыл, что такое тоска одиночества, скука, томление от ничегонеделаиья. Я всегда обдумывал какой-нибудь новый сюжет, старался запи-. сать оброненную кем-нибудь поговорку, запомнить то, что увидел примечательного.
Так я и катил всю ночь. На полустанках поезд надолго застывал у тускло светящегося вокзальчика и меня оглушала тишина. В предрассветном небе таял бледно-зеркальный месяц, в мокрых росистых кустах чисто, свежо били дробь, свистали соловьи, придорожную траву обвивал туман. Вспыхивал зеленый глаз семафора, в голове состава хрипло кричал