ее самой. Пожалуй, ей уже так и не удастся отделаться от этой частицы. Ее красный носик с каждым годом все красней, но это не алкоголизм, а хронический насморк.
– Доброе утро, Итон, – сказала она. – Что, сегодня какое-нибудь торжество?
– Это он меня затащил, – сказал я и, желая быть добрым, прибавил: – Анни.
Она дернула головой, как от револьверного выстрела, но потом, поняв, в чем дело, улыбнулась и, поверите ли, стала совершенно такой же, как в пятом классе, – и красный носик и все прочее.
– Приятно повидать тебя, Итен, – сказала она и высморкалась в бумажную салфетку.
– А я удивился, когда узнал, – сказал Морфи. Он снимал с сахара обертку. Его ногти блестели лаком. – Вот так, втемяшится тебе что-нибудь в голову, а там привыкнешь к этой мысли, и кажется, иначе и быть не может. Потом трудно поверить, что ты неправ.
– Не понимаю, о чем это вы.
– Я, пожалуй, и сам не понимаю. Черт бы побрал эти обертки. Почему не насыпать просто в сахарницу?
– Из экономии, должно быть, чтобы не брали слишком много.
– Разве что так. Я знал одного типа, он некоторое время только сахаром и питался. Пойдет в «Автомат», возьмет за десять центов чашку кофе, половину выпьет, а потом доверху добавляет сахаром. Все-таки хоть с голоду не умрешь.
И я, как всегда, подумал: не был ли этим типом сам Морфи – странный колючий человек без возраста, с наманикюренными ногтями. Он был как будто интеллигентным, об этом говорила его логика, ход его мыслей. Но язык у него был грубый, простецкий, с налетом вульгарности – язык человека из низов.
– Не потому ли вы пьете кофе с одним куском сахару? – спросил я.
Он ухмыльнулся.
– У каждого есть своя теория, – сказал он. – Самый распоследний голодранец разведет вам теорию, почему он попал в голодранцы. Едешь по дороге и вдруг упрешься в тупик, потому что считался с теорией, а не с дорожными знаками. Из-за этого самого и я, верно, дал маху насчет вашего хозяина.
Давно уж мне не случалось пить кофе не дома. Кофе был неважный. У него даже и вкуса кофе