подождать и выложить ей все это в Монтоке.
В кухню прошмыгнула Эллен.
– Папа, а розового камешка нет в горке.
– Он у меня. Вот здесь, в кармане. Возьми, положи его на место.
– Ты же не велел выносить его из дому.
– И не велю, под страхом смертной казни.
Она чуть ли не с жадностью вырвала у меня талисман и, держа его обеими руками, понесла в гостиную.
Мэри устремила на меня какой-то странный хмурый взгляд.
– Зачем ты его брал, Итен?
– На счастье, родная. И подействовало.

ГЛАВА XVIII

Третьего июля, в воскресенье, дождь лил весь день, как и полагалось, и его жирные капли были какие-то особенно мокрые. Мы пробирались по шоссе в извивающемся, точно червяк, потоке машин, немножко важничая и в то же время чувствуя себя беспомощными и потерянными, словно птицы, выпущенные из клетки на волю и испугавшиеся, когда эта воля вдруг показала им свои зубы. Мэри сидела очень прямо, и от нее пахло только что выглаженным полотном.
– Ты довольна? Тебе весело?
– Я все время прислушиваюсь, как там дети?
– Знаю. Моя тетушка Дебора называла это тоской в веселье. Лети, птица моя! Вот эти оборочки у тебя на плечах – это твои крылья, дурочка.
Она улыбнулась и прижалась ко мне.
– Приятно, а все-таки я прислушиваюсь – как там дети? Интересно, что они сейчас делают?
– Все что угодно, только не думают о том, что делаем мы.
– Да, верно. Им это не интересно.
– Так давай перещеголяем их. Я увидел твою трирему, о нильская змейка, и понял: наш день настал. Сегодня вечером Октавиан будет просить хлеба у какого-нибудь греческого пастуха.
– Бог знает что ты болтаешь. Аллен никогда не смотрит, куда идет. Может побежать прямо на красный свет.
– Да, да! А бедная наша хромоножка Эллен. Правда, сердце у нее золотое, и личиком она недурна. Может, кто-нибудь и полюбит ее, а ногу ей ампутируют.
– Ну, дай мне поволноваться немножко. Мне так лучше.
– Блестяще сформулировано. Ну что ж, давай вдвоем представим себе все ужасы, которые могут случиться.
– Ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю.
–