эти широкие скулы.
Марджи сказала:
– У меня есть преступная тайна, которую я от вас скрыла, Мэри, – о том, как я попала на Аляску.
– Аляска раньше принадлежала русским, – сказал я. – Мы ее купили у России.
– Да, но известно ли вам, что это было место ссылки, как Сибирь, только для более опасных преступников?
– Для каких же?
– Самых опасных. Мою прабабку сослали туда по суду за колдовство.
– А что она делала?
– Наклик`ала бурю.
Я засмеялся.
– Так это у вас наследственная способность.
– Наклик`ать бурю?
– Нет, предсказывать судьбу – пожалуй, это одно и то же.
Мэри сказала:
– Вы шутите. Это неправда.
– Я, может быть, и шучу, Мэри, но это чистая правда. Колдовство считалось самым тяжким преступлением, хуже убийства. У меня сохранились прабабкины бумаги – только там, конечно, все по-русски.
– А вы знаете русский язык?
– Знала, но почти все забыла.
Я сказал:
– Может быть, и в наши дни колдовство – самое тяжкое преступление.
– Ну, неправа я была? – сказала Мэри. – То он в одну сторону вильнет, то в другую. И никогда не узнаешь, что у него на уме. Вчера – да нет, это уже сегодня – встал до зари и ушел из дому. Пройтись ему захотелось.
– Я негодяй, – сказал я. – Отъявленный закоренелый мерзавец.
– Мне все-таки хочется, чтобы Марджи погадала, но только ты, пожалуйста, не вмешивайся. А то за разговором мы упустим время, пока детей нет дома.
– Одну минутку, – сказал я. Я поднялся наверх, в спальню. Меч храмовника все еще лежал на постели, а коробка со шляпой стояла открытая на полу. Я прошел в ванную и спустил в унитазе, воду. У нас, когда спускаешь воду, по всему дому слышно, как она льется. Я намочил полотенце холодной водой и приложил ко лбу и к глазам. В голове у меня давило так, что глаза, казалось, вылезают из орбит. От холодной воды стало легче. Я присел на унитаз и уткнулся лицом в мокрую ткань, а когда она согрелась, намочил ее еще раз. Проходя опять через спальню, я выхватил из коробки шляпу храмовника и, надев ее на голову, спустился вниз.
–