сейчас после воли?
- Есть живые, как же… - старался припомнить Турка. - Много перемерло, а есть и живые.
- Мне штейгеров нужно, главное, а потом, кто в сторожах ходил.
- Есть и такие: Никифор Лужоный, Петр Васильич, Головешка, потом Лучок, Лекандра…
- Вот и отлично! - обрадовался Кишкин. - Мне бы с ними надо со всеми переговорить.
- Можно и это… А на что тебе, Андрон Евстратыч?
- Дело есть… С первого тебя начну. Ежели, например, тебя будут допрашивать, покажешь все, как работал?
- Да что показывать-то?
- А что следователь будет спрашивать…
Корявая рука Турки, тянувшаяся к налитому стакану, точно оборвалась. Одно имя следователя нагнало на него оторопь.
- Да ты что испугался-то? - смеялся Кишкин. - Ведь не под суд отдаю тебя, а только в свидетели…
- А ежели, например, следователь гумагу заставит подписывать?! Нет, неладное ты удумал, Андрон Евстратыч… Меня ровно кто под коленки ударил.
- Ах, дура-голова!.. Вот и толкуй с тобой…
Как ни бился Кишкин, но так ничего и не мог добиться: Турка точно одеревянел и только отрицательно качал головой. В промысловом отпетом населении еще сохранился какой-то органический страх ко всякой форменной пуговице: это было тяжелое наследство, оставленное еще «казенным временем».
- Нет, с тобой, видно, не сговоришь! - решил огорченный Кишкин.
- Ты уж лучше с Петром Васильичем поговори! Он у нас грамотный. А мы - темные люди, каждого пня боимся…
Из кабака Кишкин отправился к Петру Васильичу, который сегодня случился дома. Это был испитой мужик, кривой на один глаз. На сходках он был первый крикун. На Фотьянке у него был лучший дом, единственный новый дом и даже с новыми воротами. Он принял гостя честь честью и все поглядывал на него своим уцелевшим оком. Когда Кишкин объяснил, что ему было нужно, Петр Васильевич сразу смекнул, в чем дело.
- Да сделай милость, хоша сейчас к следователю! - повторял он с азартом. - Все покажу, как было дело. И все другие покажут. Я ведь смекаю, для чего тебе это надобно… Ох, смекаю!..
- А